Цитаты из книги Fatherland

Как странно, – думал Марш впоследствии, – жить, не зная прошлого, окружающего тебя мира, самого себя. И в то же время как легко! Ты жил день за днем, двигаясь по пути, который проложили тебе другие, не поднимая головы, опутанный их логикой с самых пеленок и до могильного савана. Своего рода неосознанный страх. Теперь этому конец. Как хорошо, что это позади, что бы теперь ни случилось

Небе протянул руку и дотронулся до одного из холстов — на нём был изображён привязанный к дорической колонне святой Себастьян с торчащими из золотистой кожи стрелами. Лаковое покрытие потрескалось, словно высохшее русло реки, но положенные под ним краски — алые, белые, пурпурные, синие — сохранили яркость. От картины исходил слабый запах плесени и ладана: аромат довоенной Польши — страны, стёртой с карты мира.

Как странно, думал Марш впоследствии, жить, не зная прошлого окружающего тебя мира, самого себя. И в тоже время как легко! Ты жил день за днём, двигаясь по пути который проложили тебе другие, не поднимая головы, опутанный их логикой с самых пелёнок и до могильного савана. Своего рода неосознанный страх. Теперь этому конец. Как хорошо, что это позади, что бы теперь не случилось.

Необходимо раз и навсегда уничтожить биологические основы иудаизма. Иначе проблема будет вырываться наружу на горе будущим поколениям. Таков урок истории.

– Интересно, были ли у Булера враги? – Не сомневайся, – ответил Хальдер. – Кто же тогда они? Хальдер пожал плечами. – Для начала тридцать миллионов поляков.

Позднее, возвращаясь в центр Берлина, Марш продолжал думать о собаке. Единственное живое существо в доме, подумал он, которое не носит формы. Если бы он не чувствовал себя так скверно, то рассмеялся бы.

До него здесь побывало множество других узников. Вместо надгробных камней они использовали стены камеры, выскребая ногтями свои имена: "И.Ф.Г. 22.2.57". "Катя", "Х.К. Май 44". Кто-то не продвинулся дальше половины буквы "Е" - не хватило либо времени, либо сил. И все же это стремление написать... Все надписи, заметил Марш, были не выше, чем в метре от пола.

- А это: "одиннадцать миллионов"? - Одиннадцать миллионов - общее количество евреев, за которыми они охотились. Возможно, им удалось выловить всех. Кто знает? Я что-то их не вижу, а вы?

Металлическая дверь с грохотом откатилась в сторону, открывая небольшой ангар, набитый утерянными и забытыми вещами. - Вещи, оставленные пассажирами, - продолжал Фридман. - Не поверишь, чего здесь только не бывает. Однажды у нас был даже леопард. Подох. Какой-то лентяй забыл, что его нужно кормить.

Он зашел в ванную. Стены в пятнах от воды и мыльной пены. Всюду флаконы, тюбики и баночки. Таинственные женские принадлежности из стекла и пластмассы. Марш уже давно не видал всех этих дамских штучек и потому почувствовал себя неловко. Он был здесь чужаком - неуклюжим представителем другого животного вида. Брал в руки разные вещицы, нюхал, выдавил каплю белого крема и растер между пальцами.

Продвигаясь на Восток, немцы одну за другой обнаруживали массовые могилы сталинских жертв, начиная с захоронения десяти тысяч польских офицеров в Катынском лесу. Миллионы погибли от голода, во время чисток и депортаций в тридцатые годы. Никто не знал точной цифры. Массовые могилы, камеры пыток, лагеря за Полярным кругом - немцы сохранили их все как памятники погибшим, как музеи злодеяний большевиков.