Цитаты из книги Евгений Онегин. Проза

Покамест упивайтесь ею, 

Сей лёгкой жизнию, друзья!

Её ничтожность разумею

И мало к ней привязан я;

Для призраков закрыл я вежды;

Но отдалённые надежды

Тревожат сердце иногда:

Без неприметного следа

Мне было б грустно мир оставить.

Живу, пишу не для похвал;

Но я бы, кажется, желал

Печальный жребий свой прославить,

Чтоб обо мне, как верный друг, 

Напомнил хоть единый звук. 

Придёт ли час моей свободы?

Пора, пора! - взываю к ней;

Брожу над морем, жду погоды, 

Маню ветрила кораблей. 

Под ризой бурь, с волнами споря, 

По вольному распутью моря

Когда ж начну я вольный бег? 

Пора покинуть скучный брег

Мне неприязненной стихии, 

И средь полученных зыбей, 

Под небом Африки моей, 

Вздыхать о сумрачной России, 

Где я страдал, где я любил, 

Где сердце я похоронил.

Нет, милости не чувствует народ:
Твори добро - не скажет он спасибо;
Грань и казни - тебе не будет хуже.

— Атанде! — Как вы смели мне сказать атанде? — Ваше превосходительство, я сказал атанде-с!

"Ей скучен был и звонкий смех, И шум их ветреных утех."

– Вот вам тема, — сказал ему Чарский: — поэт сам избирает предмет для своих песен; толпа не имеет права управлять его вдохновением.

Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра

Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца.

В красавиц он уж не влюблялся,
А волочился как-нибудь;
Откажут – мигом утешался;
Изменят – рад был отдохнуть

Да, жалок тот, в ком совесть нечиста, Кто говорит цитатами, боясь Разговориться о себе самом, Привыкши прятать свой дрожащий ужас За черною иронией, которой Не будешь сыт!

Тут был, однако, цвет столицы,

И знать, и моды образцы,

Везде встречаемые лица,

Необходимые глупцы;

Тут были дамы пожилые

В чепцах и в розах, с виду злые;

Тут было несколько девиц,

Не улыбающихся лиц;

Тут был посланник, говоривший

О государственных делах;

Тут был в душистых сединах

Старик, по-старому шутивший:

Отменно тонко и умно,

Что нынче несколько смешно.

Но дружбы нет и той меж нами.
Все предрассудки истребя,
Мы почитаем всех нулями,
А единицами - себя.
Мы все глядим в Наполеоны;
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудия одно;
Нам чувство дико и смешно.

Быть можно дельным человеком И думать о красе ногтей:
К чему бесплодно спорить с веком? Обычай деспот меж людей.

Приятно дерзкой эпиграммой
Взбесить оплошного врага;
Приятно зреть, как он, упрямо
Склонив бодливые рога,
Невольно в зеркало глядится
И узнавать себя стыдится;
Приятней, если он, друзья,
Завоет сдуру: это я!
Еще приятнее в молчанье
Ему готовить честный гроб
И тихо целить в бледный лоб
На благородном расстоянье;
Но отослать его к отцам
Едва ль приятно будет вам.

Настали святки. То-то радость!
Гадает ветреная младость,
Которой ничего не жаль,
Перед которой жизни даль
Лежит светла, необозрима;
Гадает старость сквозь очки
У гробовой своей доски,
Всё потеряв невозвратимо;
И всё равно: надежда им
Лжет детским лепетом своим.

Любви безумную тревогу
Я безотрадно испытал.
Блажен, кто с нею сочетал
Горячку рифм: он тем удвоил
Поэзии священный бред,
Петрарке шествуя вослед,
А муки сердца успокоил,
Поймал и славу между тем;
Но я, любя, был глуп и нем.

Латынь из моды вышла ныне:
Так, если правду вам сказать,
Он знал довольно по-латыни,
Чтоб эпиграфы разбирать,
Потолковать об Ювенале,
В конце письма поставить vale,
Да помнил, хоть не без греха,
Из Энеиды два стиха.
Он рыться не имел охоты
В хронологической пыли
Бытописания земли;
Но дней минувших анекдоты,
От Ромула до наших дней,
Хранил он в памяти своей.

Но грустно думать что напрасно была нам молодость дана,
Что измеляли ей всечастно,
Что обманула нам она